Михаил Хрипин-Головня

Глава 1

«Все, что могло быть изобретено, уже изобрели».
Charles H. Duell, специальный уполномоченный американского Бюро патентов, 1899 г.

Иннокентий Андреевич Перестукин-Нежданный люто ненавидел белый лист. Период тихой ненависти закончился еще три недели назад. До того момента белый лист молчал и игнорировал любые попытки наладить контакт. Сейчас он корчил рожи, гадко хихикал, но результат был тем же – Иннокентий Андреевич, известный миру как автор десятка популярных романов Андрей Перестукин, не мог написать ни слова.

Ситуация усугублялась тем, что никогда прежде Перестукин не сталкивался с подобной проблемой. Сюжеты рождались в голове с неизменным постоянством, только успевай записывать, страницы ложились одна к другой как на конвейере.

Когда настало время заняться очередным романом, Перестукин извлек на свет божий коллекцию набросков и принялся изучать. Чем дольше смотрел на записи, тем сильнее было недоумение – он не находил ровным счетом ничего, что можно было пустить в дело. Любая заметка, план, а иной раз и рисунок, попадаясь на глаза, вызывали у Перестукина отвращение и непонимание. Не укладывалось в голове, как можно было на полном серьезе строить какие-то планы насчет всех этих идей. Они были вторичны, плоски, скучны и совершенно не соответствовали тому настрою, с которым Перестукин приступил к работе.

Он отбросил все варианты и решил придумать нечто новое. Но и тут его ждало разочарование. Все, что приходило в голову, моментально отправлялось вслед старательно накопленным запасам.

Перестукин пришел к выводу, что это следствие утомления. Гонорар за последнюю вещь позволял некоторое время не думать о заработке. Иннокентий Андреевич замыслил потратить несколько дней с пользой для здоровья, отвлечься от мрачных мыслей и зарядиться бодростью, прогуливаясь по ближайшему парку. Благо погода позволяла – стояли исключительно теплые майские дни.

Благополучно измерив бодрым шагом все извилистые дорожки, Перестукин завершил добровольный отпуск, усевшись на балконе под нежнейшим розовым вечерним небом и разместив в качестве грелки на коленях ноутбук. Однако и через полчаса балкон был все так же погружен в тишину. Перестукин не напечатал ни единой буквы. Ноутбук погасил экран и отключился, а Иннокентий Андреевич с деревянным лицом продолжал смотреть на пустой черный прямоугольник. Когда стало прохладно, Перестукин перебрался в комнату. Старательно игнорируя пустоту в голове, он улегся спать с надеждой, что утро вечера должно быть мудренее.

***

Утром позвонил Димыч. На самом деле, давнишнего, с детсадовских времен еще, друга Перестукина звали Дмитрием, но с тех же самых пор к нему прилепилось прозвище Димыч, и бороться с этим стало поздно уже на следующий день. Дмитрий был журналистом.

– Здоров будь, Кеша! – прозвучал бодрый голос из динамика громкой связи.
– И тебе того же, – с ноткой сомнения ответил Перестукин. Он, прищурясь, смотрел на экран, руки вяло покоились на коленях.
– Никак с утра уже утомился?
– Есть немного.
– Как всегда, впереди – новые вершины? Бросаешь вызов самому себе и тут же рвешься в бой?
– Почти угадал.
– А ты многословен, – заметил Димыч. – Ладно, не буду отвлекать. А то в следующий раз твоя муза отключит телефон.
– Извини, Димыч, – сказал Перестукин. – Мне надо обдумать кое-что.
– Да не бери ты в голову, – отмахнулся тот и повесил трубку.

На экране светилось пустое окно текстового редактора. Перестукин зажмурился.

***

В тот день он так и не продвинулся дальше. Выключил компьютер, устроился на диване и залпом проглотил одну из купленных накануне книг. К вечеру с книгой было покончено, а настроение испортилось пуще прежнего. Перестукин негодовал – как можно выпускать подобную ерунду, нисколько не заботясь о собственной репутации? На каждой странице отыскивалась несуразица, сюжет был невразумителен.

Распираемый праведным гневом, Перестукин ринулся доказывать свою правоту делом, но белый лист и не думал покоряться. Просидев далеко за полночь, Иннокентий Андреевич забылся беспокойным сном. Надежда, что во сне явится блестящая идея, не оправдалась. Утро выдалось безрадостным и тоскливым.

Перестукин набрал номер Димыча.

– Алло!
– Дружище, у тебя сюжетика жизненного нет на примете?

Перестукин рассчитывал, что журналистские будни Дмитрия достаточно разнообразны, чтобы дать хоть какую-то зацепку для фантазии. Распивая вместе бутылку-другую пива, товарищи частенько обсуждали случаи, которые подкидывает жизнь. Обычно они становились потом основой для статей, но бывали и такие, что в журнальный формат не впихнешь. Перестукина как раз могло спасти одно из подобных непристроенных наблюдений.

– Туго с этим, Кеша. – Бодрый голос друга сразу заметно сник. – Давненько не попадалось ничего интересного.
– А еще журналист, – усмехнулся Перестукин. – По сторонам совсем перестал смотреть?
– Да все больше какая-то чернуха попадается. Я уже боюсь, что меня вообще на криминал перекинут. Тебе такое никогда не пригодится, не твоего уровня проблемы.
– Да уж.
– Творческий поиск ничего не дает?
– Да что-то не могу ничего стоящего подобрать. Пора бы новую вещь начинать, а все кажется мелким и скучным. Сижу, как дурак, и ни слова не выдавить.
– Ну сходи, погуляй…
– Уже все ноги стоптал.
– Ну поспи…
– Сколько же можно? Так и до пролежней не далеко.
– А ты поешь. И не картошки своей извечной, а настоящее сделай что-нибудь, чтобы голова кругом от запаха, чтобы соседи сбежались, чтобы слюной изойти!
– И то верно, – подивился своей недогадливости Перестукин. – Давненько не брал я в руки… Пока писалось, было не до изысков. Самое время освежить…
– Ну вот видишь! – Димыч снова приободрился. – Выход всегда есть!
– Ладно, успехов тебе на криминальном поприще.
– Типун тебе, Кеша!
– Запах почуешь, заходи. Может останется чего.
– Не говори «гоп». Небось, забыл уже, с какой стороны сковородку брать.
– Это мы поглядим.

Перестукин повесил трубку и отправился на кухню. Чтобы соорудить первое, второе и третье, он опустошил половину холодильника, но зато теперь был уверен, что ни одна кулинарная книга не содержит ничего, хотя бы отдаленно напоминающего его изобретения.

Через два часа ему пришлось отвлечься на назойливые трели дверного звонка. На площадке нервно пританцовывала соседка по этажу. По обыкновению в цветастом халате и шлепанцах на босу ногу, Клавдия Петровна держала в одной руке карандаш, а в другой – сложенный вчетверо белый лист. Перестукин насторожился.

Соседка втянула полной грудью ароматы с перестукинской кухни и приготовилась сказать заготовленную фразу. Однако Иннокентий Андреевич заговорил первым.

– Только не сейчас, Клавдия Петровна!
Слова застряли на полпути, соседка пробормотала:
– Здрассте…
– И вам здоровья, но отвлечься никак не могу, уж извините.
– Да вы не отвлекайтеся! Я только пройду, а вы диктуйте! Я мешать не буду.
– Потом. Все потом. Это эксперимент, результаты обнародовать рано.
Клавдия Петровна привстала на цыпочки, заглянула через плечо Перестукина, снова вдохнула.
– Но как же это рано? Я же ж чувствую, что не рано. – Она нерешительно протянула карандаш и бумагу Перестукину.
– Завтра, моя дорогая. Приходите завтра. Я никуда не денусь, а если буду жив…
– Да что вы такое говорите всегда, Иннокентий Андреевич!
Она уже поняла, что попытка сорвалась. На лбу появилась морщина, руки опустились.
– Я даже сам к вам зайду. Не огорчайтесь вы так, Клавдия Петровна. Всего хорошего.

Соседка постояла немного, потом зашаркала к своей двери.

Перестукин запер дверь и вернулся к накрытому столу. Отрешившись от всего, он предался пищевому разврату со всей возможной энергией. В одном Димыч оказался прав – длительное воздержание пошло Иннокентию Андреевичу на пользу. Так вдохновенно он давно не кухарил.

Сложнее оказалось с главной проблемой – на сытый желудок Перестукин даже и помыслить не мог, чтобы сесть за рабочий стол. Примостив на коленях изрядно раздувшийся живот, он затих в кресле, прислушался к ощущениям. Мыслей не было. По телу разливались тепло и тяжесть, клонило в сон, лень было даже пальцем пошевелить. Так и заснул.

***

Проснувшись все еще сытым, Перестукин попытался возобновить творческую деятельность. Вечер выдался тихим, из открытой балконной двери веяло теплом,  ароматами первых цветов и свежей листвы.

Белый лист оставался пугающе белым.

Иннокентий Андреевич принялся расхаживать по комнате, изредка бросая полный надежды взгляд на светящийся в уютном полумраке экран. Само собой там ничего не появлялось, пальцы не могли набрать даже первое слово. Да что там слово! Перестукин не видел даже слабенькой сюжетной линии, даже намека на портрет героя.

– Разбудил? – спросил Перестукин, когда Димыч поднял трубку.
– Не совсем, – пробормотал тот.
– Проблема…
– Обожрался?
– Хм, да уж. Соседка чуть не выломала дверь. Но дело не в этом…
– Теперь разбудил.
– Не помогло это.
– Плохо.
– Есть еще предложения?
– Почитай что-нибудь свежее, – голос Димыча звучал немного растерянно.
– Тошнит уже.
– Ну, это с тобой и раньше бывало. Не удивил.
– Сейчас как-то по-особенному, знаешь ли.
– Так сразу я тебе ничего не скажу. Тут думать надо, а времени знаешь сколько?
– Нет.
– Вот то-то и оно. Давай завтра?
– Ладно, – обреченно согласился Перестукин, с грустью представляя, чем обернется еще один подобный день.
– Спокойной ночи, – невнятно сказал Димыч, подавляя зевок.
– Хотелось бы.

В комнате было уже совсем темно. Не включая свет, Перестукин подошел к окну и посмотрел с высоты последнего этажа на убегающий вдаль проспект, сверкающий, словно уложенная в несколько рядов елочная гирлянда.

«Ночная охота? – спросил себя Перестукин. – Что ж, тоже вариант».

***

Он шел по тротуару в мерцании витрин. Манекены провожали его равнодушными взглядами. Гуляющие парочки. Спешащие на последний автобус трудоголики. Ночные гонщики, не видящие ничего, кроме летящих навстречу огней.

Мимо проехала машина ДПС, мегафон каркнул: «Восемь-восемь-один! Наказать за телефон?» Перестукину представилось, как «восемь-восемь-один» останавливается, выходит из машины и спускает штаны, а инспектор начинает охаживать его ремнем по заднице.

«Глупость, – подумал Перестукин. – Никуда это не приткнешь».

На скамейке сидели, запрокинув головы, двое в капюшонах. Уши заткнуты наушниками. Стеклянные глаза в провалах глазниц не моргая смотрели на фонарь.

«Сколько уже написано про них и для них? – думал Перестукин. – Сколько пронзительного, шокирующего, страшного. Но ведь как раз они все это и не читают. Тогда какой смысл?»

Спустился в переход. Мимо ларьков с пивом и сигаретами прошел в метро. Оглушенный сотней тысяч мелькающих лиц, контролер в будке даже не шевелился, досиживая последние минуты дежурства. Пустые переходы, эскалаторы. На платформе несколько темных фигур. Одна – с поникшей головой, у самого края. Перестукин представил, как проносится поезд, как фигура в последний момент делает шаг и исчезает в реве и визге тормозов. Все бегут, и крики рикошетят от мраморных стен, а Перестукин замирает в бессилии что-то изменить. Он думает: «что толкнет человека на край? Смерть любимой? Потеря работы? Провал на экзамене? Напиши про это, но ведь шагнувшего с края не спасешь. Он уже по ту сторону, что ему твоя книга?»

Поезд влетел на станцию. Засвистели тормоза. Человек послушно отошел от края. Перестукин кивнул и повернулся, чтобы уйти. Ему некуда было ехать.

Из вагона выбежала заплаканная девушка, следом выскочил взлохмаченный парень.

– Ты что, мне не веришь? – кричал парень ей в спину.

«Поверить можно во что угодно, – подумал Перестукин. – Нужно только захотеть. Хочет ли она?»

– Ты понимаешь, что это значит? – продолжал парень, скрываясь за колонной. – Зачем ты это делаешь?

«Допустим, я напишу о понимании и доверии, – подумал Перестукин. – И эти двое не шагнут под поезд, прочтут и обретут счастье. А что остальные? Будет ли такая же польза и для них? Можно ли писать только для одного человека? Для двух?»

Перестукин ступил на эскалатор и посмотрел вверх. Парень догнал девушку. Они стояли на одной ступеньке, он прижимал ее голову к груди, гладил волосы, она плакала, плечи тряслись. Перестукин отвернулся.

***

Как заставить замолчать критика внутри себя? Как получить несколько месяцев сосредоточения, увлеченности проблемой, свежести взгляда? Идея. Нужна идея, которая поглотит всего целиком, потянет за собой, заставит внутри все гореть.

Если бы Перестукин верил в Бога, пошел бы в церковь и молил о пощаде. Но он был материалистом, верил в силу разума и стечение обстоятельств. Вот только разум отказывался отыскивать хоть каплю пользы в любом стечении обстоятельств, которое попадалось Перестукину на глаза.

Ночная охота ничего не дала. Вернувшись домой под утро, Перестукин достал с полки покрытую пылью бутылку коньяка, распечатал и быстро напился. В желудке горело от алкоголя и злости. Комната кружилась, ось вращения проходила через телефон. Перестукин взял трубку и нажал кнопку повтора звонка.

– Кой черт в такую рань? – раздался сонный голос Димыча.
– А-а-а… Журналюга! Здоровый и крепкий сон, да?
– Ну ты, Кеша, даешь… – удивился Димыч. – В такое время, и…
– Жизнь полна неожиданностей… Только бери и записывай… А вот хрен тут!
– Только этого нам не хватало, – пробормотал Димыч куда-то в сторону. – Кеша, ты один там?
– Один как перст, и белый лист глумится! – как стих, с выражением продекламировал Перестукин.
– Кеша, иди спать, ладно?
– Бессердечие… Не ожидал я, дружище… – язык Перестукина еле шевелился. Он зарыл глаза, но его повело, чуть не упал со стула.
– А что я могу сделать? – возмутился Димыч. – В таком состоянии тебе точно ничего в голову не придет, ты сам все портишь.
– Не справедлив. Вопиюще. Нет слов.
– Кеша, меня действительно это волнует. Но ты подумай – если я тебе сейчас что-то и посоветую, ты же сразу все забудешь.
– Я помню слишком много, все повторяется, ничего нового…
– Ну что с ним делать? – Димыч опять обращался к кому-то, прикрывая микрофон рукой. Потом вернулся: – Кеша, дай мне немного времени, я постараюсь придумать что-нибудь. Иди поспи пока.
– Я напился, а память не напилась, – Иннокентий Андреевич засмеялся. – Вот так поворот сюжета!
– Кеша, ты меня слышишь?
– Со мной кто-то говорит, да.
– Спать!
– Слушаюсь! – Перестукин взял под козырек, отчего его снова шатнуло.
– Не козыряй, я все равно не вижу. Как протрезвеешь, звони. Я постараюсь тебе помочь.
– Какой ты добрый, я буду плакать…
– Все, Кеша, я кладу трубку.

Перестукин посмотрел на гудящий телефон, с третьего раза сумел выключить, бросил на пол. Добрел вдоль стенки до кровати и, в чем был, повалился на смятое одеяло. Спал без снов.

***

Он долго не мог понять, как его занесло на корабль и куда он плывет. Качка была приличной, Иннокентий Андреевич лежал с закрытыми глазами и думал, почему мебель не ездит по полу из угла в угол. Потом вспомнил: на кораблях вся мебель привинчена к полу. Снаружи слышался неразборчивый разговор. Видимо, пассажиры прогуливались по палубе недалеко от каюты Перестукина. Кричали чайки. Пел магнитофон.

Веки не хотели разлепляться, склеенные намертво, мышцы ныли, в животе шевелилось и ползало туда-сюда нечто непотребное. «Угораздило же ночью приступ морской болезни схватить, – подумал Перестукин. – Надо бы перебраться ближе к туалету… или как он тут у них называется… гальюн, да… чтобы ничего не запачкать». Он осторожно спустил ноги с кровати, нащупал тапки. Опустился на четвереньки и пополз в ту сторону, где, как ему смутно помнилось, должен быть туалет.

Поворачивать не пришлось – вскоре он приложился макушкой о дверь, вытянул руку вверх, нащупал ручку, потянул на себя. Вползая внутрь, больно стукнулся плечом об косяк. Проклиная волны, штормы, ветры и, конечно же, виновного во всех смертных грехах Посейдона,  Иннокентий Андреевич кое-как взгромоздился на унитаз. Он не мог решить, какой стороной организма лучше сейчас общаться с этим бытовым прибором, но сидеть было удобно, и он решил для начала просто передохнуть.

Пошарив рукой, нащупал сбоку раковину, открыл воду. Медленно, наслаждаясь спасительной прохладой, протер лицо. «Удобно тут у них, – отметил Перестукин. – Однако, черт побери, почему я решил куда-то плыть?» Он подумал, что в каюте обязательно должна быть туристическая брошюра с описанием маршрута. Но чтобы ее найти и прочитать, неплохо бы разлепить глаза.

Щурясь на яркий болезненный свет, Иннокентий Андреевич взглянул прямо перед собой. В проеме двери увидел развороченную постель, разбросанные книги и рабочий стол с ноутбуком. Мгновенная телепортация из каюты на корабле в родную квартиру через санузел оказала на Перестукина неожиданный побочный эффект. Он вдруг понял, что нужно срочно повернуться к унитазу совсем другой стороной.

***

«И опыт, сын ошибок трудных… – думал Перестукин, помешивая ложечкой в чашке холодный рассол. – Опыт – это то, что мы получаем от жизни, если не удается получить все остальное».

Голова болела все меньше. Перестукин даже мог перейти кухню из угла в угол, не держась ни за что руками. Это умение очень пригодилось, когда надо было поставить в холодильник трехлитровую банку с солеными огурцами.

На не допитую вчера бутылку Перестукин смотрел, как на врага народа. Но что-то удерживало его от безжалостной мести – то ли врожденный гуманизм, то ли врожденная запасливость. В конце концов он просто убрал ее в шкаф с глаз долой, отложив вынесение приговора на потом.

Завершив курс лечения, Иннокентий Андреевич направился в комнату. Споткнулся обо что-то – это оказался брошенный вчера телефон. Обрывки разговора с Димычем всплыли в памяти, Перестукину сделалось неловко. Он помнил, что должен позвонить другу, но нажать на кнопку не было сил.

На экране компьютера лист был по-прежнему белым и пустым. Курсор мигал в такт сердцебиению.

«Личный опыт… – думал Перестукин. – Мои года, мое богатство». Обстоятельства пробуждения могут стать отправной точкой в размышлениях о новом сюжете.

Человек засыпает в своей квартире, а просыпается в совершенно другом месте. Что может быть причиной? Магия? Происки инопланетян? Козни преступников? Нет, все не то! Половина книг начинается именно с того, что главный герой вдруг обнаруживает себя в незнакомом месте. Фэнтези, научная фантастика, мистика, детектив. Одно и то же. Сколь ни был реальным собственный опыт, Перестукин быстро отмел всякую мысль о завязке книги в таком духе. Тупик, все тот же тупик.

А если попробовать иначе?

Он написал сверху «Андрей Перестукин» и откинулся на спинку кресла, чтобы прислушаться к ощущениям. Первые два слова появились на белом листе. Но это не принесло Иннокентию Андреевичу облегчения. Наоборот, все оказалось даже страшнее, чем раньше. Теперь пустой, бесплодный лист был еще и подписан его именем. Он словно расписался в собственном бессилии, гордо поставил знак соответствия своего имени пустоте.

Он выключил компьютер и со злостью пнул стопку книг на полу. Костяшками домино повалились и рассыпались стоявшие поблизости другие стопки. С отвращением оглядев бесформенную кучу, Перестукин решительно схватил телефон.

– Кхм, Дима? – осторожно спросил он, когда на том конце сняли трубку.
– Ага, очухался, значит?
– Я вчера немного…
– Я заметил.
– Я ничего такого не…
– Я понимаю.
– То есть, ты не будешь…
– Все нормально, Кеша. Не переживай.
– Ты что-то говорил насчет помощи.
– Говорил.
– Знаешь, мне действительно не помешало бы…
– Я догадался.
– У тебя точно ничего нет такого, что могло бы…
– Мне кажется, что что-то такое есть, – задумчиво сказал Дмитрий.
– Да?! – Перестукин чуть не закричал.
– Тихо, тихо. Это только предположение.
– Да хоть что-нибудь, Дима, ты просто не представляешь, как мне сейчас…
– Теперь, кажется, представляю. Видишь ли, проводил я тут недавно расследование. Журналистское. Ты помнишь, наверное, – про плагиат. Я тебя еще тогда спрашивал…
– Да, помню. Извини, был в работе, совсем не было времени тебе помочь.
– Не важно. Я и сам справился. Дело не в этом. Я кое-что раскопал – знаешь, как всегда, – обрывки фраз, намеки. Я тогда не придал значения, но теперь вижу, что есть смысл подумать. Мне многие говорили тогда, что очень боятся таких обвинений. Чем дольше человек пишет, чем больше читает, тем больше у него шансов использовать идею, высказанную кем-то другим.
– Можешь не рассказывать. Сам знаю. Иногда всплывет что-то, и думаешь, что только тебе в голову пришло. А потом выясняется, что уже написано все это чуть ли не сто лет назад. Воистину, иной раз кажется, что все самое интересное уже придумано, – с горечью добавил Перестукин.
– Ну так вот. Некоторые маститые авторы… Ты уж извини, я имен называть не буду. Некоторые из них говорили мне, что есть способ. Можно так сделать, что будешь уверен – никакого плагиата.
– Маститые, говоришь, – усмехнулся Перестукин.
– Мало того, – продолжал Дима. – Одновременно с этим, можно получить такую идею, которая гарантирует, что книга будет популярной и принесет солидные барыши.
– Три в одном. Что-то слишком хорошо все получается, Димыч, тебе не кажется?
– Я тоже сначала не поверил. Никто не хотел мне говорить все как есть. Какие-то намеки, недомолвки… Но я собрал много материала. Как говорится, критическая масса накопилась.
– Способ, говоришь, – задумчиво произнес Перестукин. – Желтизной попахивает что-то…
– Ты погоди судить, Кеша, – серьезным тоном осадил его Димыч. – Я уверен, что это работает.
– И что же это за способ? Договор с дьяволом? Где кровью подмахнуть?
– Вот ты все шутишь, а я тебе помочь хочу.
– Ладно, я слушаю.
– Человек это.
– В каком смысле?
– Человек такой есть.
– Не понимаю.
– Смотри: есть человек, который может гарантировать, что идея оригинальная и прибыльная. И что книга будет популярна, а автора будет ждать успех.
– Дима, старые оракулы давно на свалке, а новые еще не народились. Так не бывает.
– Это похмельный синдром. Недоверчивость и болезненное восприятие действительности. Поверь мне, я журналист, я знаю, что говорю.
– Ты сам-то понял, что сказал?
– Перестань издеваться. Это реальный человек. И я даже могу его найти.
– Шерлок Холмс недоделанный! И что я должен буду сделать? Написать письмо, как Деду Морозу? Попросить подарить мне гениальный сюжет?
– А кто говорит, что он забесплатно работает?
– Так это еще и работа у него такая?
– Вот этого я не знаю. Знаю только, что он не просто так отдает идеи, а в обмен. Ему нужно, чтобы клиент дал взамен несколько своих. Каких не жалко.
– Дима! – Перестукин повысил голос. – Даже если я поверю, что такое может быть, откуда у меня идеи? С какой стати я с тобой разговаривал бы сейчас на эту тему, если бы у меня было несколько своих идей? Ты подумай, ничего странного не замечаешь?
– Ну и что от тебя убудет? – Дима тоже перешел на повышенный тон. – Тебе жалко? Если ни одна из твоих идей тебе самому не годится, то чего ради ими дорожить? А если ты на них действительно выменяешь что-то стоящее?
– Попытка – не пытка, как говорил товарищ Берия.
– Ну а я тебе о чем говорю?
– Подумать надо.
– Думай.
– Говоришь, можешь найти этого… человека?
– Могу попробовать. За спрос денег не берут.

Иннокентий Андреевич оглянулся и посмотрел на разбросанные по комнате листки с набросками сюжетов. Они были похожи на принесенные ветром с помойки обрывки газет – жалкие и бесполезные, проходя мимо, разве что ногой пнуть.

– Насчет своих идей… Ладно, Димыч, мне этого дерьма не жалко. Давай попробуем.
– Договорились. Подлечись там пока, вдруг скоро за работу?
– Оптимист.
– Журналист, Кеша. Всего лишь журналист, – поправил Димыч и прервал связь.

Перестукин некоторое время сидел неподвижно. Такого поворота он никак не ожидал. Собравшись с духом, он снова включил компьютер. Ничего не стоит попытаться в последний раз. И тогда уж можно решиться окончательно.

Глава 2 >>

Запись датирована Понедельник, Сентябрь 24th, 2007, 16:30 и относится к рубрике "Романы". Вы можете следить за комментариями к ней по RSS 2.0-ленте. Комментарии и отслеживание запрещены. |  Версия для печати